Меню сайта

Категории каталога

История Южной Осетии [46]
Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений.М.М. Блиев. 2006г. ГЕНЕЗИС СОЦИАЛЬНО-ИСТОРИЧЕСКИХ КОЛЛИЗИЙ В ПРОЦЕССАХ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ РОССИИ, ГРУЗИИ И ОСЕТИИ
История Южной Осетии [35]
Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений.М.М. Блиев. ЮЖНАЯ ОСЕТИЯ В ПОЛИТИЧЕСКИХ КОЛЛИЗИЯХ НОВЕЙШЕГО ВРЕМЕНИ Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений.М.М. Блиев. 2006г.

Наш опрос

Посещая сайт, я уделяю внимание разделу(разделам)
Всего ответов: 1430

Форма входа

Логин:
Пароль:

Поиск

Ссылки

|

Статистика


В сети всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Скифы | Фандаг | Сарматы | Аланы | Осетины | Осетия

Главная » Файлы » Южная Осетия » История Южной Осетии

Геноцид
[ ] 30.10.2008, 18:30
З.Н. Ванеев, один из видных осетинских историков, работавший в советское время, когда Южная Осетия входила в состав Грузинской Советской Республики, извлек из исторического архива Грузии ценнейшие материалы о положении Южной Осетии в XIX веке. Однако в условиях советского режима и особой политической подчиненности Южной Осетии грузинской партократии осетинский историк проявлял максимум осторожности, дабы не вызвать неудовольствие у Тифлиса. Несмотря на это, сугубо фактологический материал, приводившийся З.Н. Ванеевым, красноречиво свидетельствовал о разыгравшемся в конце 30-х гг. и продолжавшемся вплоть до начала 50-х гг. XIX веке ползучем геноциде, организованном в Южной Осетии грузинскими тавадами. О событиях этого времени, в частности об экспансии грузинских феодалов, писал также Г.В. Хачапуридзе. Грузинский историк, имевший национальное «преимущество», описывал факты более смело, нежели З.Н. Ванеев. Пользуясь данными этих историков, дополняя их собственными сведениями, еще раз вернемся к характеру социального террора, которому подвергалась Южная Осетия со стороны грузинских властей и княжеской знати.

После карательных мер в селах Мзиви и Дамцвари генерал А.А. Скалон, представлявший графа Бенкендорфа, произвел расследование фактов, происходивших в осетинских селах. В докладной записке, поданной шефу жандармов, генерал сообщал, что «происшествия, случившиеся в 1838 году в двух осетинских участках Горийского уезда, дают явную идею о том, как местные начальники в преследовании своих частных видов, употребляя во зло свою власть, угнетают народ, встречая сопротивление, выставляют его непокорными правительству и ложными донесениями подвигают главное начальство к предпринятию экспедиции». Это донесение генерала, несмотря на свою краткость, по своей сути отражало положение вещей, создавшееся в Южной Осетии. Особенно тяжелым для югоосетинских крестьян выдался 1839 год. Из-за засухи он был неурожайным с редкой на юге суровой зимой. Поголовье скота из-за нехватки кормов рез­ко сокращалось. По свидетельству Г. В. Хачапуридзе, «осетинские крестьяне терпели большую нужду и бедствовали... Между тем произволу и притеснениям пристава Васильева не было предела. Были установлены в пользу помещика Мачабели новые налоги и повинности, сбор и выполнение которых стали осуществлять при помощи вооруженных отрядов». Схема феодального военно-деспотического господства, воспроизведенного грузинским историком, являлась классической моделью, в свое время установленной в Грузии шиитским правительством династии Сефевидов. Особенность ее заключалась в изощренных формах лжи, коварства, насилия и жестокостей - в том, что на языке цивилизованного общества называется человеконенавистнической идеологией. Подобная идеология, наводившая страх на крестьян, позволяла функционировать специфической модели феодализма, сложившегося в ряде ближневосточных стран. Крестьяне Южной Осетии, оказавшиеся в безвыходном положении, в 1840 году отправили в Тифлис свою делегацию, состоявшую из 6 человек. Свою жалобу на главного пристава Васильева и князей Мачабели осетинские делегаты подали гражданскому губернатору - грузинскому князю Палавандову. Последний распорядился арестовать делегатов и отправить их к Васильеву «для производства следствия». Главный пристав Васильев продержал три недели доставленных к нему делегатов в заключении и отпустил их только после того, как получил от них подписку в том, что они более не будут обращаться к властям с жалобами. Отчаявшееся местное крестьянство, не зная, как защитить себя от произвола, решило задержать трех священников, приехавших из Джави в Чесельтское ущелье. Разместив духовных лиц в селе Мзиви, крестьяне объяснили им, что «Васильев их ограбил, разорил, сделал нищими, что они безграмотны, не знают, кому жаловаться на притеснения... и что они, наконец, надеются через священников довести свои обиды до сведения начальника, кото­рый вследствие того и по случаю плена их верно поручит кому-либо разобрать все дело». Пристав Васильев и князья Мачабели, опасаясь, что их произвол и насилие получат широкую огласку, вновь прибегли к испытанному средству - ко лжи. Однако на этот раз ложь была намного серьезней и масштабней. Сообщая российскому командованию о том, что в Южной Осетии будто бы идет подготовка к всеобщему вооруженному восстанию, пристав Васильев, решив напугать тифлисские власти, прибавил, что восстание имеет связи с «египетским пашой», имамом Шамилем и его мюридами, ориентированными на Турцию. Разумеется, российское командование, достаточно плотно контролировавшее любые связи с Шамилем, не поверило в контакты осетинских крестьян с египетским пашой и мюридами на Северном Кавказе. Однако версия о подобных связях, позволявшая направить в Южную Осетию крупную карательную экспедицию, «понравилась» командованию. Главнокомандующий Головин, доверившись своим чиновникам и грузинским князьям, в неумеренно приподнятом тоне сообщал военному министру Чернышеву о своем намерении отправить в Осетию карательный отряд. Повторяя ложь пристава Васильева, он свое решение мотивировал тем, будто «в Осетии, на южной покатости Кавказа, появились шайки разбойников... возбуждали жителей к неповиновению местному начальству, обнадеживая скорым прибытием Шамиля с многочисленными полчищами для освобождения их от власти нашей». Важно было и другое - то, как формировался карательный отряд и кто направлялся защищать грузинских князей в Южной Осетии, «Дабы положить конец беспорядкам», генерал Головин «назначил особый отряд из 300 человек грузинского гренадерского полка при двух горных орудиях и 300 человек милиции Горийского уезда" и 200 охотников. Кроме того, по «усердию грузинского дворянства Горийского уезда и приставов осетинских», коими также являлись грузинские дворяне и русские офи­церы, было мобилизовано еще 1000 человек, находившихся на содержании самих грузинских тавадов. Всего главнокомандующий отрядил 1800 вооруженных, которым поручалось «очистить от разбойников Осетию». Естественно, что подавляющее большинство отряда, состоявшее из грузин, знавших только грузинский язык, было возглавлено грузинским князем, полковником Андрониковым. Ему помогал поручик Навагинского полка князь Эристов. В экспедиции участвовали и князья Мачабели. Как видно, это было не столько карательной экспедицией, обычно направляемой для наведения «порядка» среди местного населения, сколько организованным официальными властями нашествием в Южную Осетию грузинских вооруженных сил во главе с тавадами. По плану карательная экспедиция должна была пройти по всем более или менее доступным районам Южной Осетии и достичь центра Осетии - Мамисонского и Царского обществ, распо­ложенных на северных склонах Главного Кавказского хребта: эти два крупных общества в последнее время становились также объектами феодальных притязаний грузинских князей. Отметим еще: исключительность ситуации заключалась в том, что, кроме грузин, ни один из народов Кавказа не получал права не только на то, чтобы совершать экспансию в соседнюю область во имя своих феодальных привилегий, но и на то, чтобы заговорить о сколько-нибудь видимой независимости. В данном случае этносоциальная и этнопсихологическая обстановка, господствовавшая в Тифлисе, была такой, что могли остро обсуждаться интересы только грузинских тавадов, но ничьи другие на Кавказе. Генерал Головин, один из наиболее талантливых русских генералов, зарекомендовавший себя как бессребренник - редкий на Кавказе случай, был в необъяснимом «плену» у грузинской знати. Уверенный в своей правоте, он послал в Осетию грузинские вооруженные отряды, призывая их, чтобы они «жителей обязались переловить и истребить всех их». Головин выражал восторг по поводу того, как грузинскому князю Андроникову и князю Эристову удалось разоружить села, истребить «осетинские шайки», «разметать до основания все башни, с незапамятных времен устроенные по осетинским селениям». Головин, вряд ли сколько-нибудь полно представлявший себе Осетию и осетин, судил об осетинском народе со слов грузинских князей. Называя его «диким» и «разбойным», он в доказательство приводил военному министру Чернышеву эпизод, происшедший между его грузинскими карателями и осетинскими крестьянами, боровшимися с вооруженной агрессией. «Когда от действия горных орудий, - писал Головин, - одна из двух башен деревни Багиат-кари была совсем разрушена, а другая обрушилась до половины, то в сей последней несколько человек разбойников скрывались еще со своими семействами без всякой уже надежды к спасению. Пока делались приготовления к окончательному приступу, полковник, князь Андроников, желая спасти семейства преступников, послал сказать им, чтобы они, по крайней мере, выпустили женщин и детей, но осажденные в башне отвечали, что они давно уже обрекли себя на смерть и назначили эту башню своею могилою; семейства же их пусть лучше погибнут вместе с ними, чем достанутся в руки врагам... После этого не оставалось уже никаких средств к спасению несчастных жертв, разделивших одинаковую участь с преступниками. При отчаянном сопротивлении осажденных, дабы не терять людей, башня предана была огню посредством брошенных во внутренность оной гранат и зажженных пучков соломы». О разрушениях башен и расправе над жителями Багиат-кари генерал Головин писал в Петербург со слов грузинского князя Андроникова. В описании последнего, воспроизведенного главнокомандующим, была очень важная деталь, свидетельствовавшая о явной лжи, с которой грузинский князь доносил командованию о событиях в Южной Осетии. В частности, это касалось башни, где укрылись вместе с семьями защитники деревни Багиат-кари. По словам князя Андроникова, будто бы желавшего спасти женщин и детей, к князю Эристову для переговоров вышел из башни один из ее защитников, но другие «преступники», якобы не желавшие сохранить своих жен и детей, «несколькими выстрелами» убили своего же парламентера, стоявшего «в дверях башни». Но в башне, являвшейся фа­мильной, находились только Тотоевы и было невероятно, чтобы к карателям вышел для переговоров их представитель и они же, Тотоевы, «несколькими выстрелами» расправились со своим же сородичем, ведшим переговоры.

Вчитываясь в донесения генерала Головина по поводу вооруженного вторжения грузинских воинских формирований, прошедших огнем и мечом Южную Осетию и достигших Мамисонского и Нарского обществ, хорошо заметен интонационный «фальцет», уличающий их автора в откровенной фальши. На эту особенность рапортов главнокомандующего, скорее всего не ожидавшего, что отряды грузинских князей развернут столь масштабные военные действия, обратили внимание в Петербурге. Об экспедиции, ставшей известной на Кавказе, немало говорили и среди российских гражданских и военных чиновников. Так, член Совета Главного управления Закавказским краем статский советник Легкобытов, выезжавший в Осетию по вопросам школьного образования, поведал самому Головину о потрясших советника событиях в Южной Осетии «совершенно с новой точки зрения». Это касалось не только самой экспедиции, но и суда над осетинами, разбойности князей, их чрезмерных повинностей и пр. Генерал Головин, обеспокоенный тем, что дикие репрессии, устроенные грузинскими князьями в Южной Осетии, становятся известными слишком большому кругу официальных лиц, решил объясниться перед Петербургом. Упорно повторяя свои первые донесения касательно югоосетинских событий, он затронул также сведения о них, которыми располагал Легкобытов. Последнего Головин обвинил в том, что статский советник перешел «за пределы возложенного на него поручения» и «увлекся предметом, роду службы его не принадлежащим и не свойственным». Генерал утверждал, что Легкобытов, «при всем избытке доброй воли, не мог составить себе правильного» о событиях в Осетии «понятия». В то же время главнокомандующий брал на себя новую проверку фактов, связанных с военным вторжением грузинских войск в Осетию. Вскоре Головин получил от военного министра Чернышева сообщение о том, что Николай I ознакомился с его дополнительными объяснениями и посчитал, что вместо «бесплодной переписки» ждет «исследования всех злоупотреблений», допущенных в Осетии.

Тщательное расследование карательных мер, состоявшихся с августа и до конца декабря 1840 года в Осетии, закончилось к началу лета 1841 года. С его итогами сначала ознакомился Николай I, затем отдельным отношением о них был поставлен в известность главнокомандующий на Кавказе генерал Головин. Остановимся на отдельных положениях правительственного расследования по поводу организованного грузинскими тавадами вооруженного геноцида в Южной Осетии.

Генералу Головину напоминалось, что по новому «Положению», принятому 10 апреля 1840 года по всему Закавказскому краю, Осетия вошла в состав Горийского уезда Грузино-имеретинской губернии». По этому же «Положению» было предписано руководствоваться в крае «общими законами Империи» с учетом местных условий. Согласно этим законам, «беспорядки, подобные бывшим в минувшем году в Осетии, должны» быть прекращены «обыкновенными полицейскими мерами». В расследовании подчеркивалось, что «в отношении Осетии ни в прекращении случившихся там беспорядков, ни в суждении виновных в том лиц, ни в даже наказании их, не были нисколько соблюдены правила, предписываемые Положением 10 апреля 1840 года». Военный министр Чернышев писал генералу Головину о нема­лом «удивлении» императора по поводу «побудительных причин», послуживших для карательного вторжения в Осетию. По представленным Николаю I «бумагам», «в Осетии не было ни общаго восстания, ни бунта, ни даже значительных беспокойств, а происходили только частные разбои, грабежи и в некоторых местах неповиновение властям, возбужденное... притеснениями приставов и в некоторых местах даже прекращенное личным присутствием уездного начальника». Особое внимание император обратил на наказания, которые применили каратели к жителям Осетии, оказавшим вооруженное сопротивление грузинским войскам. В связи с этим заметим, что, поданным Г.В. Хачапуридзе, «в пример и страх другим в Джави было повешено 2 осетина, 70 человек арестованных содержались в тюрьме в г. Гори. Из них наказаны были 7 человек (сосланы в Сибирь, предварительно прогнаны сквозь строй по 8 раз), 25 умерли, 8 освобождены на поруки, а 30 человек находились в таком положении, что не в силах были вынести строгого наказания: 11 из них лежали в лазарете, некоторые на краю гроба. Скудное содержание, теснота и нестерпимый тяжелый воздух в арестантской привели их в это положение». Грузинский историк, приводивший эти данные, основывался на расследовании начальника VI жандармского округа генерала Скалона, также участвовавшего в работе правительственной комиссии, созданной по военным преступлениям в Южной Осетии.

Николай I считал незаконными меры наказания, которые были применены к местным жителям Южной Осетии. Особенно это касалось «смертельных приговоров». Император напомнил, «что смертная казнь должна быть допускаема только в одних чрезвычайных случаях, сколь возможно редко и не иначе как по самом строгом и внимательном исследовании вины преступника». В замечаниях императора подчеркивалось, что в Южной Осетии были допущены «важные отступления» от закона, согласно которому принято применение смертного приговора. Столь же незаконными Николаем I были признаны и другие меры наказания. В частности, это относилось к применению шпицрутенов. Согласно действовавшим военно-уголовным законам, предписывалось наказывать шпицрутенами не более трех раз через тысячу человек. Наказание сверх этого допускалось «только в одних чрезвычайных случаях», но «никоим образом не более 6 раз». Император винил генерала Головина в том, что его военные (князья Андроников, Эристов и др.) «предписывали осетин наказывать шпицрутенами через тысячу человек по 5-ти, 6-ги и даже по 8-ми раз». Император выражал свое удивление, что высшее командование на Кавказе утвердило подобные меры наказания. На самом деле многие меры наказания в отношении осетинских крестьян Южной Осетии «сначала были приведены в исполнение, а затем узаконены» командованием в Тифлисе. Что же касается процедуры применения шпицрутенов, то было очевидно, что каратели, вторгшиеся в Осетию, заведомо знали - после 6-8 тысяч ударов шпицрутенами, если тут же не наступала смерть, то все равно человек умирал медленной смертью. Император выражал свое особе недовольство тем, что «из 70-ти осетин, содержащихся при Горийской гауптвахте с августа месяца, умерло 25 человек, а 3 найдены в таком сильном изнеможении, что не могли даже вынести строгого наказания».

Несомненно, что внимание Николая I к событиям в Южной Осетии и его явно негативная реакция по поводу карательных мер, принятых в отношении местного населения, имели важное значение. Но и в донесениях генерала Головина, и в материалах правительственной комиссии, и в замечаниях (даже обвинениях!) императора умалчивалась одна и та же тема - причастность грузинских князей и их вооруженных отрядов к организованному геноциду осетин, к масштабным разрушениям сел, к «истреблению» мирных жителей, предпринятому в ходе вооруженных погромов. Когда же разбирательство югоосетинских событий дошло до выявления главных виновников, то были упомянуты лишь имена пристава Васильева и грузинского князя Джавахова. При этом поручалось генералу Головину расследовать степень их вины, предварительно отстранив их от каких-либо должностей. Расследование геноцида в Южной Осетии продолжалось, оно затянулось вплоть до января 1844 года. Судя по всему, дальнейшее расследование происходило в секретном режиме. Открыто же оно велось в связи с делом пристава Васильева, князя Джавахова и пристава Пурцеладзе. Естественно, что продолжавшееся следствие могло вскрыть такие тяжкие преступления, совершенные в Южной Осетии, что оно серьезно угрожало всем организаторам жестокой расправы над осетинским населением. Ясно было и другое - главными свидетелями происшедшего были приставы Васильев и Пурцеладзе, с самого начала и до конца находившиеся в гуще событий. Их показания помогли бы выявить главных инициаторов вторжения в Осетию, но при довольно странных и невыясненных обстоятельствах - очевидно, «ко времени» - ни Васильева, ни Пурцеладзе в живых не оказалось. Не исключено, что отставка главнокомандующего генерала Головина, состоявшаяся осенью 1842 года, была связана также не столько с неудачами в Кавказской войне (вины генерала Головина в этих неудачах не было, об этом хорошо знал император), сколько с военными преступлениями, допущенными в Осетии. Еще летом 1841 года генерал Головин получил секретное предписание от военного министра о том, чтобы «для доклада» императору было сообщено - «что будет найдено по следствию о поступках (читай: преступлениях - М. Б.) бывших осетинских». Вполне возможно, что в течение года Николай i успел получить дополнительные сведения о вооруженной агрессии грузинских тавадов, вторгшихся в Южную Осетию. Но с отставкой Головина проблема дальнейшего расследования событий в Южной Осетии не была снята. Военный министр потребовал от генерала А.И. Нейдгардта, сменившего Головина в должности командующего Отдельным Кавказским корпусом, продолжить эту работу. Новый главнокомандующий, не связанный с какими бы то ни было решениями по осетинским событиям, как то было с Головиным, продолжил более беспристрастное расследование вооруженного погрома в Осетии. Завершив дело, в январе 1844 года генерал Нейдгардт в секретном письме сообщал военному министру Чернышеву о главных виновниках организации карательного похода в Осетию. Основным из них был признан пристав Осетии. Нейдгардт считал, что именно его «ложные и преувеличенные донесения... о неповиновении осетин правительству были поводом снаряжения» в Осетию «экспедиции и всех неприятных последствий оной". Также было признано, что пристав Васильев, «управляя Осетиею, он слишком пристрастно действовал к стороне князей Мачабели, тамошних помещиков и тем возбудил общее против себя негодование». Обвинялись также князья Мачабели, особенно двое из них, находившиеся «при отряде войск, ходившем в Осетию». Они «отбирали насильно у жителей скот», князья свое насилие объясняли тем, что они «пользовались случаем взыскать с своих крестьян подати, которых они не давали им добровольно». Стоит подчеркнуть: разбой и расхищение имущества крестьян во время вооруженного вторжения в Южную Осетию -еще одна важная черта персидско-грузинской модели феодализма, предполагавшей посредством государственной поддержки и жестокого насилия реализовать свое право на феодальное господство и взимание повинностей. Для грузинских князей и их вооруженных отрядов события 1840 года в Южной Осетии -это не только картины прошлого, когда грузинские тавады совместно с шахскими отрядами «собирали повинности» с грузинских крестьян, но и новая действительность, при которой те же тавады в лице российской государственной власти получили возможность продолжить знакомую им практику. Несомненно, нельзя было не обратить внимания на принципиальные различия двух разных моделей феодализма - российского и грузино-персидского, противоречивость которых уже отмечалась; недовольство Николая I карательными мерами в Южной Осетии - одна из ярких иллюстраций этих противоречий. Вместе с этим сказывалось и другое - то, что по своей социальной сути две разные модели феодализма, несмотря на отличия, имели общий «фундамент», на котором базировалось сотрудничество российского самодержавия и грузинских тавадов. Пристав Васильев сравнительно легко адаптировался к традиционной тавадской идеологии и ничем особенным уже не отличался от князей Мачабели, с которыми вступил в семейное родство. То же самое следует сказать о карательной экспедиции 1840 года - в ней сотрудничали российско-грузинские вооруженные отряды, действовавшие на одной и той же социально-исторической «поверхности». Кроме того, если для грузинского феодализма персидский деспотический механизм представлялся вполне «свежим» и работающим, то у России был свой особый татаро-монгольский «историко-деспотический» след, который так или иначе обуславливал длительность господства в стране крепостничества; тот же Петр I, пытавшийся сблизить Россию с Европой, создавал заводы и фабрики, приписывая к ним крестьян и тем самым углубляя и расширяя крепостничество. Уместно напомнить и другое - Российское государство XVI-XVIII вв., по справедливой оценке Г.В. Плеханова, напоминало по своему политическому устройству азиатско-деспотические режимы. Перечисление этих важных «штрихов» политической истории России можно было бы продолжить, но и из упомянутого видно, что у России и Грузии было предостаточно «феодальной общности», чтобы состоялось их совместное господство над грузинским и осетинским крестьянством. Именно эта «общность», периодически доходившая до социального родства, сказалась на итогах трехлетнего расследования военных преступлений, совершенных в 1840 году грузино-российской карательной экспедицией в Южной Осетии. Подводя их, генерал Нейдгардт, возглавлявший российское командование в Тифлисе, обращался к военному министру Чернышеву - «... не изволите ли признать возможным дело это», т.е. итоги расследования карательной экспедиции в Южной Осетии, «в настоящем его положении, оставить без дальнейших последствий, так как восстановление оного в порядке судебного разбирательства, при успокоении теперь Осетии и принятых начальством к поддержанию там порядка мерах, по мнению моему, не было бы удобно, возбудив воспоминание о событиях, имевших в свое время неблагоприятные впечатления». Тайный советник Позен сообщал позже генералу Нейдгардту, что Николай I «одобрил это мнение» главнокомандующего.

"Южная Осетия в коллизиях российско-грузинских отношений" М.М. Блиев. 2006г.

Категория: История Южной Осетии | Добавил: Рухс
Просмотров: 2763 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0

Схожие материалы:
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]